1949 год

Михаил Николаевич Розен-Санин (1877—1956) — российский и советский театральный актёр, заслуженный деятель искусств РСФСР (1947). Михаил Розен родился 7 (19) марта 1877 года. Начал сценическую деятельность в 1893 году. Играл на сценах Петербурга, Ярославля (1917—1918), в Краснодаре (1920—1921) и в Москве, в Московском театре им. МГСПС (позже — Театр им. Моссовета, 1924-56). Умер Михаил Розен-Санин 27 декабря 1956 года. Роли в театре[править | править вики-текст] «Дети капитана Гранта» Ж. Верна — Паганель «Нахлебник» Тургенева — Кузовкин «Мёртвые души» Гоголя — Плюшкин «Смерть Ивана Грозного» А. К. Толстого — Борис Годунов «Дети Ванюшина» Найдёнова — Ванюшин «Жизнь зовет» Билль-Белоцерковского — Чадов «Апшеронская ночь» Никитина — Тамерланов «Богатые невесты» Островского — Гневышев «Русский вопрос» — Кесслер «Свадьба Кречинского» — ростовщик Бек «Кража» Дж. Лондона — Старкуэтер. Москва узнала М. Н. Розен-Санина уже вполне сложившимся актером. Он появился здесь, в труппе театра им. МГСПС в 1924 г., имея за спиной тридцатилетний стаж, приобретя крупное сценическое имя в Лекинграде и в провинции. Своеобразный репертуар театра МГСПС не позволил Розен-Санину показать московскому зрителю ряд интересных образов, созданных им в его тридцатилетней театральной работе, как Франц Моор («Разбойники»), Шейлок, Строитель Сольнес (Ибсена), Иван Грозный, Царь Борис, Дон-Кихот и ряд ролей из репертуара Островского и дореволюционных драматургов. Но и в эти последние пять лет Розен-Санину пришлось сыграть целый ряд ролей в пьесах современного репертуара и обнаружить все стороны своего дарования.

Председатель – И.И.Соловьев Секретарь райкома - Д.П.Фивейский

Красавин - Л.П.Галлис Директор завода - И.И.Соловьев Анатолий Суров родился 10 (23 апреля) 1910 года в Павлодаре (ныне Казахстан). В 1929 году окончил среднюю школу. В 1929—1932 годах работал преподавателем обществоведения в средней школе, заведовал районным отделом народного образования. В 1933—1947 годах был на комсомольской работе в Семипалатинске, а затем в политотделе ВСЖД, корреспондентом газеты «Гудок», редактором газеты «Сталинская смена» и ответственным секретарём «Казахской правды», членом редколлегии и ответственным секретарём редакции газеты «Комсомольская правда», редактором журнала «Комсомольский работник», ответственным секретарём журнала «Смена» и заместителем главного редактора журнала «Искусство». Литературной деятельностью занимался с 1936 года. Опубликовал в периодической печати несколько статей и написал ряд пьес, которые в послевоенные годы были поставлены на сценах ведущих театров СССР. Некоторые постановки были удостоены Сталинских премий. В конце 1948 года на всесоюзной творческой конференции некоторые докладчики, в частности театральный критик А. М. Борщаговский, неодобрительно отозвались о сочинениях ряда советских драматургов, в том числе Сурова. «Их выступления против монополизма в искусстве, — пишет А. В. Фатеев, — выражали те тенденции в их кругах, которые требовали определённой свободы, конкуренции с другими группами писателей, а также неприятие „квасного патриотизма“ бездарных писателей типа А. А. Сурова, дискредитирующих, пo мнению докладчиков, псевдотворчеством советскую драматургию»[1]. В частности, критике подвергались пьесы Сурова «Далеко от Сталинграда», «Большая судьба» и «Зелёная улица». Критика первых двух пьес инкриминировалась А. М. Борщаговскому и Ю. И. Юзовскому в печально знаменитой статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», опубликованной в «Правде» в январе 1949 года в ходе так называемой «борьбе с космополитизмом»[2]. Суров, как и многие другие литераторы, принял активное участие в этой кампании[3], в частности в выявлении «безродных космополитов» среди театральных критиков. А. В. Фатеев объясняет это тем, что в дотелевизионную эпоху именно критики формировали вкусы публики, они в известной степени воздействовали и на репертуар театров, что, в свою очередь, сказывалось на гонорарах драматургов[1]. В ГИТИС, где преподавали многие обвинённые в «космополитизме» искусствоведы и филологи, Позже Суров вместе с редактором газеты «Советское искусство» В. Г. Вдовиченко пытался обвинить в «космополитизме» также К. М. Симонова и Б. Л. Горбатова, и хотя доносам не был дан ход, Симонову на московском собрании драматургов и критиков пришлось специально заверить руководство партии в своей преданности[1]. В связи с пьяной дракой Сурова и М. С. Бубеннова, также борца с «космополитизмом», появилась приписываемая Э. Г. Казакевичу и А. Т. Твардовскому эпиграмма в форме сонета, которая заканчивалась словами: «Но, сле­дуя те­о­ри­ям при­выч­ным, / Лишь как кон­фликт хо­ро­ше­го с от­лич­ным / Рас­це­ни­ва­ет это парт­бю­ро»[3] По некоторым данным, занимался плагиатом и присвоением чужого литературного творчества[3]. В частности, Ю. М. Нагибин утверждал, что Суров, «будучи заведующим отделом рабочей молодёжи в газете „Комсомольская правда“, присвоил пьесу своего подчинённого А. Шейнина „Далеко от Сталинграда“»[4]. Впоследствии пьесы Сурова в театрах не ставились[4]; он даже не был включён в Краткую литературную энциклопедию[5]. В 1954 году исключался из СП СССР (восстановлен в 1982 году).[источник не указан 806 дней] Суров умер 12 ноября 1987 года. Похоронен в Москве на Кунцевском кладбище.

Радиоспектакль 1949 года Центрального академического театра Советской Армии. Сагал Даниил, Попов Алексей, Попова Валентина, Малько Ольга, Ряполов Александр, Кулагин Сергей, Володко Нина, Ратомский Владимир, Пастухова Мария, Фетисова Людмила, Сазонова Нина, Котельникова Алла, Лилина Елизавета;

Выступили - А.П.Довженко, Д.Д.Шостакович, Г.П.Юра, Н.В.Петров, С.А.Морщихин К.А.Зубов, Б.А.Бабочкин, А.Д.Дикий, Л.Кайранская.

Выступили - А.П.Довженко, Д.Д.Шостакович, Г.П.Юра, Н.В.Петров, С.А.Морщихин К.А.Зубов, Б.А.Бабочкин, А.Д.Дикий.

Ша́лва Никола́евич Дадиа́ни (1874 — 1959) — грузинский актёр, писатель и драматург, общественный деятель, переводчик. Народный артист Республики (1923). Биография Родился 9 (21) мая 1874 года в Зестафони (ныне Грузия). Происходит из рода князей Дадиани — потомок Манучара, сына Георгия Липартиани. Отец — известный грузинский поэт, прозаик и переводчик князь Н. Т. Дадиани (1844—1896), мать — княжна Лидия Антоновна Цулукидзе. Литературно-общественную деятельность начал в 1890-е годы. К этому же времени относится и начало его театральной деятельности. В 1893—1923 годах — актёр (сыграл более 200 ролей) и режиссёр грузинских театров. Под влиянием революции 1905 года написал ряд революционных пьес, которые в советское время шли в академических театрах Грузии. После установления Советской власти в Грузии (1921) принимал активное участие в строительстве советского грузинского театра. Один из основателей передвижного народного театра. Автор известного исторического романа «Юрий Боголюбский» (о временах царицы Тамары, мужем которой был главный герой романа — русский князь Юрий Андреевич Боголюбский), многих рассказов, новелл и публицистических очерков. Переводчик Шекспира, Шиллера, Байрона, Л. Н. Андреева, А. П. Чехова и других. Его пьесы занимают видное место в репертуаре грузинского театра. Член СП СССР с 1934 года. С 1950 года — председатель президиума Театрального общества Грузинской ССР. Член ВКП(б) с 1945 года. Депутат ВС СССР 1—2 созывов. Умер 15 марта 1959 года. Похоронен в Тбилиси в пантеоне Мтацминда. Первым браком был женат на княжне Елене (Эло) Иосифовне Андроникашвили. Именем Дадиани был назван драматический театр в Зугдиди, улица в Тбилиси. https://ru.wikipedia.org Фото - Шалва Дадиани и Эло Андроникашвили (Национальная парламентская библиотека Грузии, Архивный фонд грузинской печатной редакции, PN 3701/1-T)

Солнце только что скрылось, еще светло, но в жарком меркнущем воздухе, в синеватой неопределенности неба, над кипарисами Алупки, уже реют и дрожат чуть видные, как паутина, летучие мыши. Закрывая на ходу плоский цветной зонтик, которым все вертела на плече, спускаясь по пыльному переулку к пансиону, быстро вошла в жидкий садик, усыпанный галькой, и взбегает на террасу, где доктор один полулежит на качалке в ожидании обеда: в пансионе еще пусто, кто в парке, кто на берегу под парком, кто встречает вечерний почтовый дилижанс из Ялты. - Слышал? - возбужденно говорит она, входя. - В Ялту приехали артисты Малого театра! Не играть, конечно, а так... Чуть не вся труппа, Лешковская с Южиным... - От кого же я мог это слышать? Ты, конечно, как всегда, почему-то бегала встречать дилижанс? - Да, и встретила доктора Никитина, его вызвали к старухе Крестовниковой, он мне и рассказал это... - Очень рад, только не понимаю, почему ты объявляешь мне об этом приезде так, словно случилось невесть что? Вбегаешь вне себя, вся красная, в поту, завитушки на лбу растрепаны... - Будешь вне себя, когда в этой милой Алупке день и ночь задыхаешься от жары и духоты! Но дело вовсе не в моей наружности, а в том, что я хотела тебе сказать, что ты как хочешь, а я больше не могу сидеть тут! - А где ты хочешь сидеть? В Ялте? - Да, хотя бы в Ялте. - И все потому, что туда приехали артисты Малого театра? Да ты что - из Чухломы, что ли? И почему ты вдруг стала такой театралкой? В Москве бываешь в этом Малом театре раз в два года, а тут вдруг так поражена этим приездом! - Ничем я не поражена, но как ты наконец не понимаешь... - Что не понимаешь? - То, что мне твоя Алупка и этот "семейный" пансион осточертели! В Ялте... - В Ялте, разумеется, совсем не то! В Ялте проводники, набережная, а теперь еще хромая Лешковская с Южиным. Какое же сравнение! Но мы, мой друг, приехали в Крым не ради проводников, а ради отдыха. - Мы, мы! Слышать не могу этого мы! Мы ведь все-таки не сиамские близнецы, Алексей Николаевич! Доктор приподнимается и садится, удивленно глядя на нее, в первый раз заметив вдруг, до чего она изменилась за последнее время и особенно за эти три недели в Крыму, чуть не с утра до вечера лежа на гальке у моря под парком и по пяти раз в день купаясь: загорелое лицо окрепло и округлилось, глаза налились блеском, плечи, груди, бедра расширились, что особенно явно под легким платьем из сарпинки, вся горячо пахнет этой сарпинкой и загорелым телом, обнаженные коричневые круглые руки точно отполированы... Доктор пожимает плечами, стараясь быть спокойным и строгим: - При чем тут сиамские близнецы? - При том, что я прекрасно предвидела всю эту сцену и дорогой твердо решила переехать одна, если ты не переедешь. И перееду, а ты как знаешь. - Постой. Да ты в своем уме? Что с тобою? Внезапное острое помешательство? "Приехали артисты Малого театра, переезжаю в Ялту, а ты как знаешь..." - Разумеется, как знаешь, раз ты... - Что я? - Раз ты вот настолько не думаешь обо мне! Ты, за все пять лет нашего милого супружества, которое все величают "идеальным"... - Помилуй бог, какая адская ирония! - Да, для тебя оно, разумеется, "идеальное"! Сиди себе в кабинете да раздевай своих несчастных идиотов - вздохните - не дышите, вздохните - не дышите, а я... И вот-вот опять Мерзляковский переулок, и опять ты будешь месяца два рассказывать всем знакомым, как "чудно" отдохнули "мы" летом! В прошлом году расписывал Волгу, в позапрошлом Евпаторию, в нынешнем будешь расписывать Алупку... Довольно с меня этих отдыхов! - Да ты что? Сбежать от меня решила? - Я ничего не решила, только я больше не могу! Не могу и не могу! - Все это прекрасно, но, во-первых, надо решить, куда именно и с кем и с чем бежать, а во-вторых, все-таки не кричать на весь дом. - Хочу и кричу! И буду кричать! Нарочно буду! В их комнате на втором этаже, очень тесной от двух кроватей, двух кресел, гардероба со скрипучими, рассохшимися дверками, умывальника и чемоданов под вешалкой, воздух горяч и неподвижен, в окно, открытое на совсем уже померкшее небо, нет ни малейшего дуновения, Вбежав туда, она падает в кресло, на спинку которого брошен купальный халат, еще не высохший, противно пахнущий теплой сыростью, и с бьющимся сердцем, зло и решительно смотрит перед собой, не выпуская из рук зонтика. 21 апреля 1949 __________ Фонограмма с сайта BabaVera.com

О ВРЕДЕ ТАБАКА СЦЕНА-МОНОЛОГ В ОДНОМ ДЕЙСТВИИ ДЕЙСТВУЮЩЕЕ ЛИЦО Иван Иванович Нюхин, муж своей жены, содержательницы музыкальной школы и женского пансиона. Сцена представляет эстраду одного из провинциальных клубов. Нюхин (с длинными бакенами, без усов, в старом поношенном фраке, величественно входит, кланяется и поправляет жилетку). Милостивые государыни и некоторым образом милостивые государи. (Расчесывает бакены.) Жене моей было предложено, чтобы я с благотворительною целью прочел здесь какую-нибудь популярную лекцию. Что ж? Лекцию так лекцию — мне решительно все равно. Я, конечно, не профессор и чужд ученых степеней, но, тем не менее, все-таки я вот уже тридцать лет, не переставая, можно даже сказать, для вреда собственному здоровью и прочее, работаю над вопросами строго научного свойства, размышляю и даже пишу иногда, можете себе представить, ученые статьи, то есть не то чтобы ученые, а так, извините за выражение, вроде как бы ученые. Между прочим, на сих днях мною написана была громадная статья под заглавием: «О вреде некоторых насекомых». Дочерям очень понравилось, особенно про клопов, я же прочитал и разорвал. Ведь всё равно, как ни пиши, а без персидского порошка не обойтись. У нас даже в рояли клопы... Предметом сегодняшней моей лекции я избрал, так сказать, вред, который приносит человечеству потребление табаку. Я сам курю, но жена моя велела читать сегодня о вреде табака, и, стало быть, нечего тут разговаривать. О табаке так о табаке — мне решительно всё равно, вам же, милостивые государи, предлагаю отнестись к моей настоящей лекции с должною серьезностью, иначе как бы чего не вышло. Кого же пугает сухая, научная лекция, кому не нравится, тот может не слушать и выйти. (Поправляет жилетку.) Особенно прошу внимания у присутствующих здесь господ врачей, которые могут почерпнуть из моей лекции много полезных сведений, так как табак, помимо его вредных действий, употребляется также в медицине. Так, например, если муху посадить в табакерку, то она издохнет, вероятно, от расстройства нервов. Табак есть, главным образом, растение... Когда я читаю лекцию, то обыкновенно подмигиваю правым глазом, но вы не обращайте внимания; это от волнения. Я очень нервный человек, вообще говоря, а глазом начал подмигивать в 1889 году 13-го сентября, в тот самый день, когда у моей жены родилась, некоторым образом, четвертая дочь Варвара. У меня все дочери родились 13-го числа. Впрочем (поглядев на часы), ввиду недостатка времени, не станем отклоняться от предмета лекции. Надо вам заметить, жена моя содержит музыкальную школу и частный пансион, то есть не то чтобы пансион, а так, нечто вроде. Между нами говоря, жена любит пожаловаться на недостатки, но у нее кое-что припрятано, этак тысяч сорок или пятьдесят, у меня же ни копейки за душой, ни гроша — ну, да что толковать! В пансионе я состою заведующим хозяйственною частью. Я закупаю провизию, проверяю прислугу, записываю расходы, шью тетрадки, вывожу клопов, прогуливаю женину собачку, ловлю мышей... Вчера вечером на моей обязанности лежало выдать кухарке муку и масло, так как предполагались блины. Ну-с, одним словом, сегодня, когда блины были уже испечены, моя жена пришла на кухню сказать, что три воспитанницы не будут кушать блинов, так как у них распухли гланды. Таким образом оказалось, что мы испекли несколько лишних блинов. Куда прикажете девать их? Жена сначала велела отнести их на погреб, а потом подумала, подумала и говорит: «Ешь эти блины сам, чучело». Она, когда бывает не в духе, зовет меня так: чучело, или аспид, или сатана. А какой я сатана? Она всегда не в духе. И я не съел, а проглотил, не жевавши, так как всегда бываю голоден. Вчера, например, она не дала мне обедать. «Тебя, говорит, чучело, кормить не для чего...» Но, однако (смотрит на часы), мы заболтались и несколько уклонились от темы. Будем продолжать. Хотя, конечно, вы охотнее прослушали бы теперь романс, или какую-нибудь этакую симфонию, или арию... (Запевает.) «Мы не моргнем в пылу сраженья глазом...» Не помню уж, откуда это... Между прочим, я забыл сказать вам, что в музыкальной школе моей жены, кроме заведования хозяйством, на мне лежит еще преподавание математики, физики, химии, географии, истории, сольфеджио, литературы и прочее. За танцы, пение и рисование жена берет особую плату, хотя танцы и пение преподаю тоже я. Наше музыкальное училище находится в Пятисобачьем переулке, в доме № 13. Вот потому-то, вероятно, и жизнь моя такая неудачная, что живем мы в доме № 13. И дочери мои родились 13-го числа, и в доме у нас 13 окошек... Ну, да что толковать! Для переговоров жену мою можно застать дома во всякое время, а программа школы, если желаете, продается у швейцара но 30 коп. за экземпляр. (Вынимает из кармана несколько брошюрок.) И вот я, если желаете, могу поделиться. За каждый экземпляр по 30 копеек! Кто желает? (Пауза.) Никто не желает? Ну, по 20 копеек! (Пауза). Досадно. Да, дом № 13! Ничто мне не удается, постарел, поглупел... Вот читаю лекцию, на вид я весел, а самому так и хочется крикнуть во всё горло или полететь куда-нибудь за тридевять земель. И пожаловаться некому, даже плакать хочется... Вы скажете: дочери... Что дочери? Я говорю им, а они только смеются... У моей жены семь дочерей... Нет, виноват, кажется, шесть... (Живо.) Семь! Старшей из них, Анне, двадцать семь лет, младшей семнадцать. Милостивые государи! (Оглядывается.) Я несчастлив, я обратился в дурака, в ничтожество, но в сущности вы видите перед собой счастливейшего из отцов. В сущности это так должно быть, и я не смею говорить иначе. Если б вы только знали! Я прожил с женой тридцать три года, и, могу сказать, это были лучшие годы моей жизни, не то чтобы лучшие, а так вообще. Протекли они, одним словом, как один счастливый миг, собственно говоря, черт бы их побрал совсем. (Оглядывается.) Впрочем, она, кажется, еще не пришла, ее здесь нет, и можно говорить всё, что угодно... Я ужасно боюсь... боюсь, когда она на меня смотрит. Да, так вот я и говорю: дочери мои не выходят так долго замуж вероятно потому, что они застенчивы, и потому, что мужчины их никогда не видят. Вечеров давать жена моя не хочет, на обеды она никого не приглашает, это очень скупая, сердитая, сварливая дама, и потому никто не бывает у нас, но... могу вам сообщить по секрету... (Приближается к рампе.) Дочерей моей жены можно видеть по большим праздникам у тетки их Натальи Семеновны, той самой, которая страдает ревматизмом и ходит в этаком желтом платье с черными пятнышками, точно вся осыпана тараканами. Там подают и закуски. А когда там не бывает моей жены, то можно и это... (Щелкает себя по шее.) Надо вам заметить, пьянею я от одной рюмки, и от этого становится хорошо на душе и в то же время так грустно, что и высказать не могу; вспоминаются почему-то молодые годы, и хочется почему-то бежать, ах если бы вы знали, как хочется! (С увлечением.) Бежать, бросить всё и бежать без оглядки... куда? Всё равно куда... лишь бы бежать от этой дрянной, пошлой, дешевенькой жизни, превратившей меня в старого, жалкого дурака, старого, жалкого идиота, бежать от этой глупой, мелкой, злой, злой, злой скряги, от моей жены, которая мучила меня тридцать три года, бежать от музыки, от кухни, от жениных денег, от всех этих пустяков и пошлостей... и остановиться где-нибудь далеко-далеко в поле и стоять деревом, столбом, огородным пугалом, под широким небом, и глядеть всю ночь, как над тобой стоит тихий, ясный месяц, и забыть, забыть... О, как бы я хотел ничего не помнить!.. Как бы я хотел сорвать с себя этот подлый, старый фрачишко, в котором я тридцать лет назад венчался... (срывает с себя фрак) в котором постоянно читаю лекции с благотворительною целью... Вот тебе! (Топчет фрак.) Вот тебе! Стар я, беден, жалок, как эта самая жилетка с ее поношенной, облезлой спиной... (Показывает спину.) Не нужно мне ничего! Я выше и чище этого, я был когда-то молод, умен, учился в университете, мечтал, считал себя человеком... Теперь не нужно мне ничего! Ничего бы, кроме покоя... кроме покоя! (Поглядев в сторону, быстро надевает фрак.) Однако за кулисами стоит жена... Пришла и ждет меня там... (Смотрит на часы.) Уже прошло время... Если спросит она, то пожалуйста, прошу вас, скажите ей, что лекция была... что чучело, то есть я, держал себя с достоинством. (Смотрит в сторону, откашливается.) Она смотрит сюда... (Возвысив голос.) Исходя из того положения, что табак заключает в себе страшный яд, о котором я только что говорил, курить ни в каком случае не следует, и я позволю себе, некоторым образом, надеяться, что эта моя лекция «о вреде табака» принесет свою пользу. Я все сказал. Dixi et animam levavi! (Сказал и душу облегчил!) (Кланяется и величественно уходит.)

Никола́й Дми́триевич Телешо́в (29 октября [10 ноября] 1867, Москва — 14 марта 1957, там же) — русский советский писатель, поэт, организатор известного кружка московских писателей «Среда» (1899—1916), потомственный почетный гражданин. Совладелец торгового дома «Телешов Дмитрий Егорович», учрежденного его отцом (1877), член правления торгово-промышленного товарищества «Ярославской Большой мануфактуры»; гильдейский староста купеческой управы Московского купеческого общества (1894—1898). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1938).

Письмо Татьяны - Читает Народная артистка СССР Алла Константиновна Тарасова (1949 год)

К.Симонов читает стихи - Тигр. Красные и белые. Дом на передовой. Речь моего друга Самеда Вургуна на обеде в Лондоне. Немец.